связей с Китаем закончился довольно быстро, а освоение китайской
культуры шло лишь через книгу. Тексты на камбуне, как и
предшествовавшие им тексты, отличались от собственно китайских:
помимо особенностей, связанных с интерференцией, они отличались
тем, что снабжались специальными знаками, позволявшими их читать
по-японски. Непременным атрибутом камбуна были значки,
указывавшие на добавление японских грамматических элементов, не
имеющих параллелей в китайском языке, и на изменение порядка слов,
сильно различающегося в двух языках. Камбун активно использовался
на протяжении тысячелетия (с IX по XIX вв.) и структурно мало менялся,
хотя могли меняться его жанровые характеристики. Всё это время
составлялись иероглифические словари, рассчитанные именно на чтение
камбуна, а не собственно китайских текстов [Suzuki 1993: 83]. Камбун в
течение всего длительного периода своего существования был составной
частью японской культуры, а не внешним явлением.
В эпоху Хэйан (IX–XII вв.) две культурные парадигмы
распределялись, прежде всего, с точки зрения разграничения высокого и
низкого. Такое разграничение не во всём совпадало с тем, к чему мы
привыкли. Если в России издавна канцелярские тексты считались скорее
низкими (в XVI–XVII вв. «приказный язык» отличался от
господствовавшего в высоких сферах церковно-славянского языка, а в
близкое нам время образованные люди презирали «канцелярит», по
выражению К. Чуковского), то в Японии жанры императорских эдиктов и
деловой переписки всегда относились к высоким. Здесь господствовал
камбун, как и в сфере науки. А вот традиция поэзии на камбуне не
получила значительного развития.
Вся сфера художественного творчества (с конца IX в. включавшая
и прозу) считалась легким занятием, развлечением. Именно поэтому в
нее были допущены женщины, ставшие авторами самых значительных
прозаических произведений X–XI вв. («Повесть о Гэндзи», «Записки у
изголовья», известные и у нас), немало было и женщин-поэтов. Уже
тогда проявлялись значительные различия между мужской и женской
речью, существующие в Японии даже сейчас. Во всех художественных
жанрах господствовал вабун, тексты писались на чистой или почти
чистой кане (для женщин считалось неприличным знать иероглифы), в
лексике господствовали исконные слова (ваго) при очень небольшом
числе заимствований из китайского языка (канго). Язык таких сочинений
уже отличался от разговорного языка эпохи Хэйан, но полного
расхождения (которое требовало бы, например, специального обучения
вабуну) не было.
С XIII в. литература на вабуне (переставшая быть женской)
значительно изменилась, в ней всё большее место занимали канго. Как
писал Н. И. Конрад, в это время «идет упадок чисто японского языка:
китаизмы внедряются в него всё глубже и глубже; значительно меняется
самый строй речи, меняется и лексика; постепенно происходит слияние,
взаимное приспособление двух языковых стихий, китайской и японской
друг к другу. В результате мы получаем так называемый канва-тёва-тай,