априорен: вновь «обосновываются» «мягкость» и «гармоничность»
японского общества, отсутствие социальной и экономической борьбы,
почтение японца к государству и т. д. Конечно, умение японских
государственных и партийных структур улаживать конфликты негласным
сговором (по другой терминологии, консенсусом) общеизвестны. Но
прямо противоположная точка зрения об интенсивной классовой борьбе
в Японии, господствовавшая у нас в советское время и до сих пор
имеющая сторонников среди японских левых, тоже может
подтверждаться реальными фактами. Для любой априорной схемы
фактов хватит!
Дои также постоянно обращается к языковым аргументам, хотя их
удельный вес в книге меньше, чем у Цунода или братьев Фукуда.
Особенно много в книге этимологий и толкований лексики, с трудом (как
и само слово amae) переводимой на западные языки. Всё это выполнено
на невысоком научном уровне. Amae связывается не только с amai
‘сладкий’ (такая связь в Японии традиционно признается, что отражено в
иероглифическом написании), но и с ama ‘небо’, что сомнительно [Doi
1986: 72–73]. Впрочем, этимология не принадлежит к разработанным
областям японской лингвистики, и нередко этимологии
профессиональных лингвистов не лучше того, что делал непрофессионал
Дои. Весьма значительную часть книги занимает толкование таких
японских слов (переводы достаточно приблизительны), как ninjo
‘человеческое чувство’, enryo ‘стеснительность’, ki ‘дух’, kokoro ‘душа,
сердце’. Отметим среди них ставшее сейчас популярным и вне Японии
слово giri, примерно означающее «чувство долга». Об этих словах пишут
и другие авторы, не только японские: см. о wa ‘согласие’ [Haga 2004:
65–66], об enryo [Endoo 1995: 164; Narumi, Takeuchi, Komatsu 2007: 13],
о kokoro [Moeran 1989: 66–68].
Конечно, все эти слова в той или иной степени (как и само слово
amae) связаны с японской языковой картиной мира. Однако пока трудно
говорить о какой-либо строгой научной теории, а многое в
лингвистической части разработок Дои явно имеет любительский
характер. Но, главное, опять видно заранее заданное намерение
обосновать «гармонию» японского общества, лишенного социальной
борьбы.
И опять-таки, как и многие другие авторы, Дои развивает всё ту же
идею о том, что всё уникальное в японской психологии базируется на
уникальности японского языка [Doi 1986: 14]. Так что и здесь мы имеем
дело всё с тем же японским языковым мифом. Если Цуно-да связывал
его с идеей об особом японском мозге, то Дои – с идеей об особой
японской психике. Общий вывод книги Дои вполне совпадает с мнением
других публикаций по nihonjinron: японское общество «гармонично»,
относительно бесконфликтно, индивид подчинен коллективу. Дои не раз
подчеркивает, что принципы amae несовместимы с западными
концепциями личной свободы, а независимость индивида в Японии –
иллюзия [Doi 1986: 10, 86–87, 92].
Концепция Дои стала особенно популярной. Российские японисты
считают amae «нормой межличностных отношений» в Японии