Были на кафедре японского языка и преподаватели, никогда не видевшие Японию, а может быть, вообще не бывавшие в японской языковой среде. Как правило, они вели занятия со студентами первого и второго курсов, осваивавшими азы японской грамматики и лексики. Но свои пробелы в знании японского языка они стремились восполнить бескорыстной и ревностной заботой о воспитании у студентов упорства в заучивании иероглифики и в овладении основами японской грамматики. К этим преподавателям, навсегда оставившим у своих учеников теплые воспоминания и чувства благодарности, относились прежде всего Александра Петровна Орлова и Мария Григорьевна Фетисова. На первых этапах учебы в МИВе некоторые студенты, изучавшие японский язык, утрачивали уверенность в своих силах, приходили в отчаяние и готовы были бежать от иероглифов куда глаза глядят. Вот этих-то слабовольных ребят и спасала зачастую Орлова, заступаясь за них перед дирекцией, беря их на поруки с надеждой, что они обретут «второе дыхание». И эта материнская вера Орловой в своих подопечных нередко оправдывала себя.
Вообще говоря, преподавателей японского языка студенты знали обычно гораздо лучше, чем всех других. Ведь на протяжении всех пяти лет студенческой учебы в МИВе японский язык был для тех, кто его изучал, основной, доминирующей дисциплиной. На него отводилась наибольшая доля аудиторного учебного времени — почти все дни недели. Да и постоянные домашние занятия по японскому языку были вечной помехой нашему свободному времяпрепровождению. Именно из-за неуспеваемости по японскому языку происходил отсев студентов с первого, второго, а то и третьего курсов. Все прочие дисциплины, и в том числе английский язык, осваивались нами как-то походя. По таким дисциплинам как всемирная и русская история, география, государственное право, политэкономия и т.д. готовились все мы обычно лишь в дни экзаменационной сессии, предшествовавшие тому или иному экзамену. С преподавателями этих дисциплин наши контакты были реже — с ними встречались мы обычно не чаще одного раза в неделю. Но все-таки среди последних нельзя не упомянуть двух преподавателей-японоведов, которые наряду с лингвистами в конце 40-х — начале 50-х годов вели в МИВе курсы страноведения, экономики и истории Японии.
В памяти выпускников японского отделения МИВ неизгладимый след оставила, в частности, педагогическая деятельность профессора Константина Михайловича Попова. Не владея японским языком, Константин Михайлович стал тем не менее уже в предвоенные годы самым компетентным в Советском Союзе знатоком экономической географии Японии. Его книги «Япония: очерки географии и экономики» (1931), «Экономика Японии» (1936) и другие стали солидной базой дальнейшего изучения советскими японоведами Страны восходящего солнца.
Константин Михайлович находился в те годы в самом расцвете своей научной, педагогической и практической деятельности. Воспринимался тогда он студентами по-разному. Некоторые восхищались им, некоторые побаивались, а были и такие, кто с юмором обсуждал его лекции и даже ходил жаловаться на него в деканат. Дело в том, что лекций как таковых Константин Михайлович не читал, рекомендуя студентам обращаться к его книгам, а также к книгам некоторых зарубежных авторов, переведенных на русский язык. Приходя в аудиторию, он начинал вызывать к доске то одного, то другого студента, спрашивая каждого о том, какие книги о Японии они читали и что думают по поводу прочитанного. Если выяснялось, что студент что-то читал и что-то усвоил, то он обычно удостаивался щедрых похвал профессора. Если же отвечавший у доски затруднялся сказать что-то определенное и проявлял отсутствие интереса к литературе о Японии, профессор взрывался и обрушивал на него бурю гневных слов, вроде таких как «лодырь», «неуч» или «тупица». Затем начинался опрос на ту же тему других присутствовавших. Тут же следовал и рассказ самого К. М. Попова о тех или иных публикациях, касавшихся вопросов географии, экономики, истории и культуры Японии. И, наконец, в заключение присутствовавшие получали рекомендации по поводу того, какие книги о Японии надлежало им читать далее и как относиться к их авторам. Естественно, что прежде всего требовалось знание соответствующих работ самого Константина Михайловича. Конечно, дискуссии такого рода, возникавшие на лекциях К. М. Попова, нравились далеко не всем: они окрыляли лишь тех, кто рвался к страноведческим знаниям сверх учебных программ, но омрачали настроения середняков и лентяев. Впрочем, экзамены по своим дисциплинам К. М. Попов принимал либерально и двоек обычно не ставил.